Неточные совпадения
В первый же день по приезде пошел я по
разным этим клоакам, ну, после семи-то лет так и набросился.
Получая, без всяких лукавых ухищрений, с имения столько дохода, сколько нужно было ему, чтоб каждый день обедать и ужинать без меры, с
семьей и
разными гостями, он благодарил Бога и считал грехом стараться приобретать больше.
— Черт знает как это все, — пробормотал Дронов, крепко поглаживая выцветшие рыжие волосы на черепе. — Помню — нянька рассказывала жития
разных преподобных отшельниц, великомучениц, они уходили из богатых
семей, от любимых мужей, детей, потом римляне мучили их, травили зверями…
Ждем судов наших и начинаем тревожиться. Ну, пусть транспорт медлит за противным NO муссоном, лавируя миль по двадцати в сутки, а шкуна? Вот уж два месяца, как ушла; а ей сказано, чтоб долее
семи недель не быть. Делают
разные предположения.
Но вреда не могло быть никакого от утверждения распоряжения о том, чтобы разослать в
разные места членов
семей этих крестьян; оставление же их на местах могло иметь дурные последствия на остальное население в смысле отпадения их от православия, при том же это показывало усердие архиерея, и потому он дал ход делу так, как оно было направлено.
Летом с пяти, а зимой с
семи часов вся квартира на ногах. Закусив наскоро, хозяйки и жильцы, перекидывая на руку вороха
разного барахла и сунув за пазуху туго набитый кошелек, грязные и оборванные, бегут на толкучку, на промысел. Это съемщики квартир, которые сами работают с утра до ночи. И жильцы у них такие же. Даже детишки вместе со старшими бегут на улицу и торгуют спичками и папиросами без бандеролей, тут же сфабрикованными черт знает из какого табака.
«Кусочники» жили
семьями при банях, имели отдельные комнаты и платили
разную аренду, смотря по баням, от двадцати до ста рублей в месяц.
И сидят в санях тоже всё черти, свистят, кричат, колпаками машут, — да эдак-то
семь троек проскакало, как пожарные, и все кони вороной масти, и все они — люди, проклятые отцами-матерьми; такие люди чертям на потеху идут, а те на них ездят, гоняют их по ночам в свои праздники
разные.
Сначала занятия в университете, а затем лет
семь ушло как-то между рук, — в хлопотах по наследству, в томительном однообразии
разных сроков, справок, деловых визитов, в шатании по канцеляриям и департаментам.
Обещали
разных хозяйственных предметов на 1000 рублей и по 4 головы
разного скота на каждую
семью, но когда отправляли переселенцев на «Манджуре» из Николаевска, то не было ни жерновов, ни рабочих волов, лошадям не нашлось места на судне, и сохи оказались без сошников.
Рассказывал Веденеев про их петербургское житье-бытье, про
разные случаи, встречи, знакомства; каждый рассказ его милым и дорогим казался всей
семье доронинской.
— Никогда, мадам! — высокомерно уронила Эльза.Мы все здесь живем своей дружной
семьей. Все мы землячки или родственницы, и дай бог, чтобы многим так жилось в родных фамилиях, как нам здесь. Правда, на Ямской улице бывают
разные скандалы, и драки, и недоразумения. Но это там… в этих… в рублевых заведениях. Русские девушки много пьют и всегда имеют одного любовника. И они совсем не думают о своем будущем.
Через много лет я, пожилой и одинокий, так как остался верен своему чувству, посещаю после
разных бурных скитаний по свету их счастливую
семью.
— Я состоял
семь лет поверенным покойной, — продолжал он, — но роль моя была чисто пассивная, я исполняя лишь по ее указаниям и под ее наблюдением
разного рода поручения и денежные обороты.
Семья Боровиковых и все завсегдатаи их квартиры, бывшие в полном сборе при первом посещении Гиршфельда, посещении, о котором за несколько дней предуведомил Шестов, были положительно восхищены Николаем Леопольдовичем и долго на
разные лады восхваляли его ум, манеры, наружность.
Маленькие глазки Элизы Августовны, очень наблюдательные и приобученные к делу, заметили, что с тех пор как
семья Негрова увеличилась вступлением в нее Круциферского, Глафира Львовна сделалась несколько внимательнее к своему туалету; что блуза ее как-то иначе надевалась; появились всякие воротнички,
разные чепчики, обращено было внимание на волосы, и густая коса Палашки, имевшая несчастие подходить под цвет остатков шевелюры Глафиры Львовны, снова начала привязываться, несмотря на то что ее уже немножко подъела моль.
Это видно в жизни
семьи, в жизни государства, в хозяйстве, в
разных сферах культуры.
Вечный трагизм
семьи в том, что мужчина и женщина представляют
разные миры, и цели их никогда не совпадают.
Человек принадлежит к
разным социальным группировкам —
семье, сословию и классу, профессии, национальности, государству и т. д.
Обойденная со всех сторон отчаянною нуждой, Наташка часто думала о том, что вот есть же богатые
семьи, где робят одни мужики, а бабы остаются только для
разной домашности.
На мосту ей попались Пашка Горбатый, шустрый мальчик, и Илюшка Рачитель, — это были закадычные друзья. Они ходили вместе в школу, а потом бегали в лес, затевали
разные игры и баловались. Огороды избенки Рачителя и горбатовской избы были рядом, что и связывало ребят: вышел Пашка в огород, а уж Илюшка сидит на прясле, или наоборот. Старая Ганна пристально посмотрела на будущего мужа своей ненаглядной Федорки и даже остановилась: проворный парнишка будет, ежели бы не
семья ихняя.
Особенно жутко приходилось
разному сиротству, изработавшимся на огненной работе старикам и вообще всем тем, кто жил в
семье из-за готового хлеба и промышлял по части
разной домашности.
Что до дам и девиц, то давешние расчеты Петра Степановича (теперь уже очевидно коварные) оказались в высшей степени неправильными: съехалось чрезвычайно мало; на четырех мужчин вряд ли приходилась одна дама, да и какие дамы! «Какие-то» жены полковых обер-офицеров,
разная почтамтская и чиновничья мелюзга, три лекарши с дочерьми, две-три помещицы из бедненьких,
семь дочерей и одна племянница того секретаря, о котором я как-то упоминал выше, купчихи, — того ли ожидала Юлия Михайловна?
К
семи часам вечера студенты кучками неожиданно с
разных сторон пришли на Страстной бульвар и устроили грандиозный кошачий концерт перед окнами квартиры редактора М.Н. Каткова с разбитием в них стекол.
Я тут верстах в
семи у барыни одной работаю, по столярному делу, — хорошая женщина, надо сказать, книжки дает
разные, — иной раз прочитаешь — так и осенит!
Сотни плотников и
разного мастерового люда гремели топорами и визжали пилами. Строились вокруг постоянных, ярмарочных зданий легкие дома для помещиков, приезжавших на ярмарку со своими
семьями и многочисленной дворней; река Тускарь белела купальнями.
Только при этом порядке он, как губернатор, прокурор, сенатор, член
разных советов, может получать свои несколько тысяч жалованья, без которых он тотчас же погиб бы с своей
семьей, так как, кроме как на том месте, которое он занимает, он, по своим способностям, трудолюбию и знаниям, не мог бы получать и 0,001 того, что он получает.
Таким образом, в душе Боброва чередовалась тоска по Нине, по нервному пожатию ее всегда горячих рук, с отвращением к скуке и манерности ее
семьи. Бывали минуты, когда он уже совершенно готовился сделать ей предложение. Тогда его не остановило бы даже сознание, что она, с ее кокетством дурного тона и душевной пустотой, устроит из семейной жизни ад, что он и она думают и говорят на
разных языках. Но он не решался и молчал.
А пред ним всплывали смутно картины иной возможной жизни: вот он сидит в
семье своих окуровских людей, спокойно и солидно беседуя о
разных делах, и все слушают его с почтительным вниманием.
Купоны набиты
разным людом: приезжие небогатые дворянские
семьи, жены учителей, мелких адвокатов, офицеров; есть и студенты.
Мысль, что Алексей Степаныч нарочно медлит, не желая остаться с ней наедине, избегая объяснений; мысль, что она, не облегчив своего сердца, переполненного
разными мучительными ощущениями, не примирившись с мужем, увидится с ним в присутствии враждебной
семьи и должна будет притворяться целый вечер, эта мысль сжимала ее сердце, бросала ее в озноб и жар…
Она припомнила к случаю
разные истории, где свекры добывали невесток правдами и неправдами: в раскольничьих
семьях таких снохачей было несколько, — все это знали, все об этом говорили, а дело оставалось шитым и крытым.
Теперь во флигельке опять поселился Зотушка и занялся
разным мастерством: стряпал пряники, клеил какие-то коробочки, делал ребятишкам свистульки — все это продавал и деньги сполна отдавал матери. «Источник» пригодился
семье в самую трудную минуту и почти один прокармливал
семью своими художествами, потому что Михалко и Архип проживались в Белоглинском без всякого дела и вдобавок пьянствовали.
Конечно, опечатано было только имущество самого Гордея Евстратыча, а имущество других членов
семьи осталось нетронутым, но, во-первых, как было различить это имущество, а во-вторых, при патриархальном строе брагинской
семьи, собственно, все принадлежало хозяину, так что на долю сыновей, Нюши и Татьяны Власьевны осталось только одно платье да
разный домашний хлам.
Впрочем и без предыдущих пояснительных строк самая фамилия владельца «заимки» делала ясным для читателя, что место действия этого правдивого повествования — та далекая страна золота и «классического Макара», где выброшенные за борт государственного корабля, именуемого центральной Россией, нашли себе приют
разные нарушители закона, лихие люди, бродяги, нашли и осели, обзавелись
семьей, наплодили детей, от которых пошло дальнейшее потомство, и образовали, таким образом, целые роды, носящие фамилии Толстых, Гладких, Беспрозванных, Неизвестных и тому подобных, родословное дерево которых, несомненно, то самое, из которых сделана «русская» скамья подсудимых.
Было много случаев, когда погибали целые
семьи от
разных эпидемических болезней или пропадали без вести в тайге, замерзали около дома или тонули в воде.
Отступление от этих правил граф считал позволительным только в том единственном случае, когда для человека возникают новые обязательства к существам, с которыми он должен искать полного единения, для которых человек обязан «оставить отца и мать». Такое существо, разумеется, жена. Высоко ставя принцип семейный, граф говорил, что он считает в высшей степени вредным, чтобы члены одной и той же
семьи держались
разных религиозных взглядов и принадлежали к
разным церквам.
— Эта самая непорочность больше всего и влекла меня к ней… Очень мне последнее время надоели
разные Марии Магдалины [Мария Магдалина — по христианской легенде, последовательница Иисуса Христа, грешница, исцеленная им от тяжелого недуга — «
семи бесов».]!.. Но кто, однако, вам сказал, что мы с княгиней больше не встречаемся? — спросил в заключение Миклаков.
Прыгал я, прыгал —
разные глупости выдумывал, хотел дело поднимать, донос писать, перекрещивать, да на кого доносить станешь? На свою
семью, на любимую жену, на добрую и всеми уважаемую тещу Венигрету, которую я и люблю и уважаю!.. Черт знает, что за положение!
То Кондратьевна, старуха бывалая, слывшая по деревне лекаркою и исходившая на веку своем много — в Киев на богомолье и в
разные другие города, — приковывает внимание слушателей; то тетка Арина, баба также не менее прыткая и которая, как говорили ее товарки, «из
семи печей хлебы едала», строчит сказку свою узорчатую; то, наконец, громкий, оглушающий хохот раздается вслед за прибаутками другой, не менее торопливой кумы.
Пусть бы он вспомнил все, с самого начала: и детство свое, и
семью, и женщину любимую, и как он шел и боялся, и сколько было у него
разных мыслей и чувств — и как все это прервалось смертным ужасом… а оказывается, все это и есть «ничтожная потеря».
Хотя г-жа Ежова коротко знала автора по петербургской сцене, привыкла к его безумным вспышкам и, будучи неуступчивого нрава, никогда ему не покорялась, а, напротив, заставляла его плясать по своей дудке, но в Петербурге она была дома, как будто в своей
семье, — здесь же совсем другое дело; она сама приехала в гости в Москву, и сцена Большого Петровского театра, полная
разного народа, казалась ей чужой гостиной.
На другой же день иду на Невский и покупаю на
семь гривен
разных газет.
— Так вот его три года врачи лечили, а брат платил; и по
разным местам целители его исцеляли, и тоже не исцелили, а только деньги на молитвы брали. И вся огромнейшая
семья богатыря в разор пришла. А Лидия приехала к дяде гостить и говорит: «Этому можно попробовать помочь, только надо это с терпением».
А на том свете, говорят индийцы, из
семи кругов, в которых давались смертным
разные виды блаженства, самым высшим считался тот, где человек терял совершенно свою личность, волю, сознание, погружался в лоно Брамы и решительно, без следа, уничтожался в нем.
Человека, о котором наступает речь, знали здесь с самого дня его рождения. Теперь ему было около шестидесяти шести или шестидесяти
семи лет. Имя его Ефим Дмитриевич, а фамилия Волков. Он тут родился и здесь же в Меррекюле умер по закончании летнего сезона 1893 года. Всю свою жизнь он пьянствовал и рассказывал о себе и о других
разные вздоры. За это он пользовался репутациею человека «пустого». Местные жители не ставили его ни в грош и называли самыми дрянными именами.
Пока заказали глинтвейн и в денщицкой палатке слышалось хлопотливое хозяйничанье Никиты, посылавшего вестового за корицей и гвоздикой, и спина его натягивала то там, то сям грязные полы палатки, мы все
семь человек уселись около лавочек и, попеременно попивая чай из трех стаканов и посматривая вперед на начинавшую одеваться сумерками равнину, разговаривали и смеялись о
разных обстоятельствах игры.
Опосля
семи живым зайцам на хвост по жабьей косточке специально привязал, — да от
семи осин, что на Лысой поляне растут, в
разные стороны с наговором и спустил.
Самая физиономия владельца заимки указывает, что место действия этого рассказа — та далекая страна золота и классического Макара, где выброшенные за борт государственного корабля, именуемого центральной Россией, нашли себе приют
разные нарушители закона, лихие люди, бродяги, — нашли и осели, обзавелись
семьей, наплодили детей, от которых пошло дальнейшее потомство, и образовались таким образом целые роды, носящие фамилии Беспрозванных, Неизвестных и тому подобные, родословное дерево которых, несомненно, то самое, из которого сделана «русская» скамья подсудимых, — словом, Сибирь.